Список статей

Сергей Кусков. Живопись Вадима Бо: Между Хаосом и Архетипом
Дмитрий Северюхин. Знаки Вадима Бо

Живопись Вадима Бо: Между Хаосом и Архетипом.
 

Рассматривая работы Вадима Бо (Бороненко), его нынешнего наиболее зрелого периода, было бы ошибочно привязать опыт художника к определенному, четко очерченному направлению в современном искусстве (будь то абстракционизм, метафизическая живопись, сюрреализм или что-либо иное). Художник преодолевает жесткие разграничения и наводит мосты между Абстракцией и Фигуративом, Знаком и Образом, Формой и Бесконечностью, Явлением и Тайной. Он исследует пограничья, тонкие переходы и взаимодействия. То, что можно вначале принять за эстетизм формальных и пластических экспериментов, по сути имеет скорее заклинательно-медитативную направленность. В идеале предполагается познание неких неведомых иных миров, подобно тому, как это происходит в состоянии транса или "шаманского путешествия".

Однако художнику не близок путь радикального авангарда, часто отмеченный интеллектуальной отвлеченностью и попытками разрыва с традицией. Его больше манит дух традиционных этнических и сакральных культур, с которыми он ощущает свое внутреннее родство. Для художника очень важны моменты спонтанности, роль непредсказуемого живого опыта, доверие внезапности озарения. Здесь задействована поэтика намека и выразительность недосказанности-незавершенности, а, точнее, открытости или разомкнутости изображения.
В настоящий момент пластический язык художника отмечен большей упорядоченностью и подчеркнутой завершенностью. Здесь он последовательно и, видимо, неслучайно тяготеет к геометрическим структурам и более строгим формам организации пространства, чем то, что было в живописи раннего периода. Художник охотно вводит мотивы вечных форм-первоэлементов, таких как круг, сфера, крест, классическая Мандала и т.п. Но эта пропущенная сквозь живопись геометрия избавлена от всякой рассудочной просчитанности и схематичной жесткости. Живая структура сохраняется, прочитывается, проступая сквозь цветовые и фактурные богатства красочных живописных наслоений, с их самостоятельной экспрессией, с их мерцаньями, свеченьями, цветовыми вибрациями.

Геометрические построения и первоформы используются художником в качестве каркасов, наподобие строительных лесов, упорядочивают и заставляют работать Хаос. В результате картины и их совокупность уподобляются модели Мироздания. Каждый новый шаг в живописи этого автора, словно в шаманском путешествии, пролегает через множество полускрытых миров, постижимых только в углубленном созерцании. Это уже не имеющее ясных ориентиров перемещение по многоплановым и многоярусным уровням Мирового Древа (ветвлению которого уподоблена геометрическая сетка фантастических структур, созданных мастером). Здесь каждое из обособленных малых пространств получает свое особое Звучание, а тем самым и Значение. Не только начертание и изображение, но и свет, цвет, фактура - все это читается как Знак. Живопись уподобляется своего рода пластической идеографии. Но в отличие от традиционной идеографии здесь нет закрепления за тем или иным Знаком его строго определенного и общепринятого значения: все решает контекст, уникальность ситуации, подвижная взаимосвязь всего со всем. И в этом как раз их притягательность и самобытная сила.

Идеальная центрированность и симметрия у этого художника - редкость, исключением является, пожалуй, лишь картина "Тоска по вечности". Чаще же построения этого автора, доходящие порой до причудливости лабиринта, отмечены неравномерностью и неоднородностью внутренних членений пространства. Сам мотив круга, типичный для классической мандалы, здесь связан более с планетарной символикой светил - с Луной и Солнцем (напоминая также о символике инь-яна и о пифагорейской "музыке Сфер"). И все же тут не явно, но ощутимо угадывается именно кругообразный ритм постепенных приближений к скрытому Центру. Там - искомая высшая точка схода личного Микрокосма и Макрокосмоса, к которому исподволь подводят и вертикали, и горизонтали, пересечения и скрещения внутрикартинных маршрутов. Этот ритм и увязывает все прямоугольно-расчлененное в целостность Единого Потока и становится аналогом восхождения по Вертикали.
Здесь уместно вспомнить и мысль Хайдеггера о том, что "только постоянное изменчиво".
 

Сергей Кусков

Знаки Вадима Бо

Естественное для искусствоведа прежних времен стремление найти всякому художнику свое место в традиционном стилевом ряду, закрепить за ним определенную "ячейку" или присвоить "ярлык" сегодня наталкивается на вполне очевидные препятствия, поскольку новейшее изобразительное искусство представляет собой бесконечно сложный конгломерат разнообразных стилей, школ, веяний и влияний, собранных под гостеприимной крышей постмодернизма. Любые традиционные определения кажутся теперь эфемерными и расплывчатыми, любая характеристика грозит перейти в собственную противоположность и, во всяком случае, оставляет за скобками тот интеллектуализм и ту духовную напряженность, которые присущи подлинному художественному творчеству.

Интеллектуализм и духовная напряженность - это именно те два качества, которые характеризуют искусство Вадима Бо, представляющего новое вызревшее поколение петербуржцев. Художник строит свою образную систему на переосмыслении и свободной интерпретации различных историко-культурных знаков, черпает вдохновение в восточных этнокультурах, в греческой архаике и наскальных образах палеолита. Его работы выстраиваются в перетекающие друг в друга циклы, причем некоторые искрятся детской наивностью, родственной дадаистам (и, возможно, Клее), другие - определенно озарены духом Православия, а сквозным мотивом ряда из них является образ Одигитрии. При этом символическое мировосприятие Вадима Бо далеко от навязчивой дидактики, от буквального следования расхожим смысловым представлениям; не менее чуждо ему и банальное природоподражание.
Вадим Бо придает особое значение фактуре. Он любит глубокую многослойную проработку холста, которая становится едва ли не главной составляющей его "технологического процесса", широко применяет метод коллажа, включая в живописный строй сухие листья, куски грубой мешковины с рельефно выступающими швами (отсылка к Альберто Бурри), найденные на взморье деревяшки, кусочки ржавого металла. Или, как, например, в цикле "Чужие письма", - затертые старые фотографии, скомканную бумагу и сургуч. Порой он внедряет в живописное поле и отработанные тряпки для вытирания кистей, вскрытые (уже использованные) тюбики масляной краски - эти своеобразные артефакты, скрыто хранящие память об этапах создания картины. Фоновое пространство некоторых холстов художника напоминает стену со следами обветшалой штукатурки, в иных случаях - темный задник изъеденной временем иконной доски с едва читаемыми отпечатками ритуальных предметов и надписей. "Обратная сторона иконы", "Темные доски Бо", "Одигитрия", "Реставрация", "Обгоревшие иконы", "Retablos" - таковы "говорящие" названия его живописных циклов, главным персонажем которых становится само Время.
Пластическая идея каждого произведения строится на прочувственном взаимодействии объемов и плоскостей, на столкновении гладких, шероховатых и рельефных поверхностей. При этом предметно-знаковый ряд, который может содержать разнообразную ритуальную символику, включая древние и современные тотемы, а также отдельные буквы и письмена, противопоставляется абстрактным цветовым пятнам и ясно очерченным геометрическим формам. Нередко, например как в работах медитативного цикла "Отсутствие Луны", "Потеря нимба", доминирующей формой в картине становится круг, который ассоциируется у художника с образами Луны и Солнца.
Излюбленная цветовая гамма Вадима Бо - теплая и предельно насыщенная - соотносятся с иконами Ярославской или Новгородской школ. Во многих картинах художника красная киноварь соседствует с темно-коричневой охрой (циклы "Киноварь" и "Знаки на красном"), причем иногда в это доброе соседство смело вторгаются светлый хром, изумрудная зелень или берлинская лазурь.
Как и у постмодернистов старшего поколения, родственных ему по духу, картины Вадима Бо почти абстрактны. Традиционные символы и знаки, иногда лишь приблизительно обозначенные, обретают в них собственную жизнь, а их столкновения и противопоставления, способны порождать у восприимчивого зрителя глубинные ассоциации, призывать к медитации или сосредоточенному размышлению.
 

Дмитрий Северюхин