Статьи | Алексей Штерн

Список статей

Алексей, Штерн полагает себя реалистом. При этом он вовсе не ратует за сохранение академических традиций и тем более унылого официоза. Просто он - художник, для которого содержание, смысл, боль или ирония важнее пластических изысков. Хотя в них, изысках, он знает толк и пользуется ими хоть и сдержанно, но весьма эффектно.

Он вышел из театра: оформил множество спектаклей, занимался и режиссурой. Любопытно при этом - будучи в обеих специальностях профессионалом (он окончил и художественный институт, и студию МХАТа у Ефремова), Штерн с большой щепетильностью отказывался и ставить, и оформлять спектакль. Либо - либо. Эта, в сущности, весьма частная подробность кажется мне красноречивой. Штерн избирателен, избегает суеты. Сумел расстаться с театром, найти себя заново как живописца. Впрочем, диапазон его шире - он и занимается графикой, и лепит, и делает забавные «скульптурные портреты» старых домов, и многое другое. Лукавая и трудная театральная судьба открыла ему ироничные и острые аспекты реальности, и расхожая цитата касательно того, что жизнь - театр, а люди-актеры, для него принцип, а не банальность.
И реализм его - достаточно театральный, условность в его работах подразумевается, но заостренность приема кажется не следствием выбранной манеры, а прямым выражением его взгляда на мир. Словно бы художник смотрит на сцену из затемненного театрального зала, улыбаясь про себя и про себя печалясь. И рисует потом не то чтобы жизнь, а высвеченный софитами и прожекторами ее театральный, заостренный до гротеска вариант.
И лица на его картинах тоже в чем-то напоминают театр. Это не маски, конечно, даже не грим, но та концентрированная характерность, которая существует на грани персонажа и вечного амплуа.
В самом деле - литератор, критик, актер – они не просто похожи (сходство у Штерна поразительное, а для портрета, как ни тривиально это звучит по нынешним временам, сходство – первое дело), но они как бы играют собственную свою роль в «предлагаемых обстоятельствах» собственной жизни, они самих себя представляют и даже несколько пародируют. И возникает парадоксальный эффект: персонажи штерновских портретов, чудится, сами иронизируют над собою, глядясь в безжалостное зеркало собственной неласковой рефлексии.
Впрочем, талант Штерна достаточно жёсток. Точность, профессиональное щегольство его энергичных мазков придают картинам его и, в частности, портретам некое суровое, порою мрачное изящество.
Что и говорить - Штерн не из тех, кто хочет нравиться зрителям, да и не все герои его портретов могут найти в себе достаточно душевной свободы, чтобы порадоваться столь острому взгляду на себя. Его живопись не ласкает, а тревожит взгляд, его линии ломки и напряжены, его цветовые аккорды резки и неспокойны, их гармония открывается лишь внимательному и очень чуткому глазу. Театр жизни Алексея Штерна корневой своей системой соприкасается, скорее всего, с поисками немецких экспрессионистов начала нашего века, с их обнаженной и болезненной страстностью, с их стремлением писать не столько видимое, сколько ощущаемое.
В наш век традиция искусства, способного выражать боль, быть эхом страдания и средством исцеления, не слишком активна. Особенная редкость это ныне, когда свобода кажется большинству художников освобождением от всего, даже от способности чувствовать чужое и собственное страдание.
«Мудрость продается на горестном рынке», - писал когда-то Уильям Блейк. Мудрость живописи Алексея, Штерна насыщена не горем, но болью. Той очищающей болью, которая возникает, когда печаль проходит сквозь душу одаренного художника. Болью, за которой всегда стоит тонкая ирония человека, собственную свою печаль оставляющего в тени.

Михаил ГЕРМАН
профессор, доктор искусствоведения,
Академик Академии Гуманитарных наук,
член Международной Ассоциации Художественных критиков (AICA),
главный научный сотрудник Государственного Русского музея

...В КОЛЬЦАХ ЛЕТ

и растворить мирскую речь в древесной тихости.
Борис Чичибабин

Живописно-скульптурные композиции из дерева занимают в творчестве Алексея Штерна заметное место и заслуживают особого внимания, которое уже начали проявлять чуткие специалисты из Русского музея. Обилие работ, выполненных в этой технике, непременная их демонстрация на выставках, включение в каталоги и, вот теперь, альбом, свидетельствуют о том, что это не случайный эксперимент, а осознанно освоенный способ выражения - своего рода открытие. Художник и здесь движется к наиболее «реалистическому» изображению, приводя в соответствие внешний и внутренний облики. Иногда, показывая тот или иной портрет, он интересуется: «Похож?» Но, даже если персонаж узнается не сразу, образ всегда пронзительно реален. Стремление к похожести не только у одного Штерна - искусство постоянно к этому возвращалось. Последние полвека в фото- и гиперреализме; в объектах, реди-мейде, инсталляциях и энвайроменте вещи даже не изображались, а представлялись. Однако все эти модные термины не подходят к «объектам» Штерна. Он далек от чисто формальных поисков и не озабочен созданием большого стиля или долей участия в нем. Но собственный стиль он создал и от поисков средств выражения не отказывается: это и коллажные вставки в картинах, и расписывание булыжников, и скульптуры-макеты бытовых сценок. Живописно-скульптурные композиции из дерева тоже могут напомнить макеты, макеты людей. Слово «макет» вводит нас в атмосферу театра, где Штерн - признанный мастер. Многие художники работают и в театре, и в станковом искусстве. Для одних это совершенно разные ипостаси, для других - единый поток воплощения. У Алексея Штерна есть срединная область, которую трудно обозначить, не вспоминая театр. Выход живописи за пределы холста, кажущийся радикальным в станковом искусстве - в театре естественен, поэтому эксперименты художника не вызов традициям, но привлечение смежных искусств, позволяющее полнее выразиться. Сюда относятся и работы в дереве, они - и скульптура, и живопись, и объект, и макет... Персонаж выходит из картины, как в старинных романах, и становится все реальнее, особенно лица - самый выразительный объект на свете.
По поперечному срезу дерева, по годовым кольцам, говорят, можно узнать не только срок его жизни, но и как ему жилось все эти годы. Человеческое лицо тоже несет следы прожитых лет. В этих произведениях Штерна они встретились, наложились одно на другое. Причем отражают они одни и те же годы, которые проживали одновременно. Этот резонанс не очевиден, но порой действует на воображение, прибавляя вещественности портретам. Еще одно свойство усиливает такое впечатление абрис лиц, совпадающий с формой деревянной основы. Нет одинаковых лиц, как нет одинаковых деревьев, и соответствия между ними надо поискать Вызывает невольную улыбку удовольствия ощущение того, как художник их безошибочно и острооумно находит с помощью своего хищного глазомера, когда будто только остается нужное вписать. Лишь трещины на спине не укладываются и морщины лиц, как вторжение в судьбу, как генетическое воспоминание об эпохе лесоповала. Двойные cooветствия, двойной резонанс, существуя в воображении, не раскачивают природную форму, подкрепленную крепкой живописью. Кроме того, автор тут же показывает, что все это игра, переходя к подчеркнутой условности при изготовлении фигур из абстрактных прямоугольников, лишь изредка высвечивая, как в луче прожектора, выразительную деталь. Дошли иной раз по скреплены и оставляют возможность для импровизации, а сами произведения, существующие самостоятельно, могут образовывать многозначительные мизансцены, часто с присущим художнику юмором. В отличие от картинных персонажей, деревянные не привязаны к фону и вписываются в любой, как в жизни, а нереализованные, потенциальные возможности в этих работах побуждают к домысливанию - одному из самых популярных средств в современном искусстве.
Всякое открытие, после того как оно сделано, кажется простым и связанным со множеством знакомых вещей. Так и здесь, оглянувшись, вдруг видишь аналогии близкие и далекие, низкие и высокие - от древних Параскев-Пятниц до нынешних рекламных зазывал, от народной деревянной игрушки до скульптуры гиперреализма, от соцарства Александра Косолапова до передвижных памятников Татьяны Назаренко, от найденных в лесу сучков, похожих на леших, до выделанных в мастерских театральных макетов, кукол, масок... О том, что соединилось в подсознании, когда захотелось писать по вкусной шероховатой поверхности деревянной плашки, наверное, не знает и сам автор, но для него это не только очередная (и такая естественная) находка, но ставшая совершенно самобытной область творчества, очередной вклад даже в синтез искусств и в увековечивание образа нашего современника.

Николай БЛАГОДАТОВ 19.09.07. Санкт-Петербург

СОМНЕВАЮЩИЙСЯ

Мне путь заказан в тихий монастырь,
Где все светло и благолепно — свято,
Лукавый бес и черный нетопырь
Там и во сне не искушает брата...
Георгий Штерн

Есть в картине «Явление Христа народу» Александра Иванова персонаж, которого называют «Сомневающийся». Я порой вижу себя в этой роли, когда вижу Спасителя в христологическом цикле Алексея Штерна. На фоне других Он выглядит каким-то бледным, неопределенным, кем-то вроде «испуганного интеллигента» в грубокипящей жизненной среде. На мои сомнения художник говорит, что, дескать, таким Его себе представляет. И вот я начинаю сомневаться, в чем же я сомневаюсь: в художественной удаче образа, в удовлетворительности его трактовки или в собственной способности прочувствовать его концепцию.
Большая часть творчества художника Алексея Георгиевича Штерна посвящена портретам современников. Из массива очень похожих карандашных зарисовок затем, в уединении, сотворяется в сложном смешении техник уже не портрет, но образ, заостренный, ужесточенный, подчас гротескный. Жизненная его сила (а это может быть умирающий в больнице старик) такова, что буквально выталкивает его из холста. Рельефы фактуры и коллажные вставки стремятся к эффекту диарамы, а от огонька сигареты, кажется, можно прикурить. Бывает, что образы «вылезают» в объем - на булыжник, в глину, на «деревяшки». Иногда они оказываются в жанровой картине, образуя пугающе реальную ситуацию, будучи на самом деле продуманной театральной сценкой с интригующим подтекстом. Столь же полнокровны религиозные композиции, хотя они и заставляют вспоминать каноны и символику, - ведь персонажи тоже имеют живые прообразы, все, кроме Главного. Он, сразу узнаваемый, ни на кого из окружающих не похож. То ли теперь подходящей натуры на Руси не сыскать, то ли автор считает себя не вправе пользоваться реальным прототипом, опасаясь впасть в ересь несторианства. Выбирая нечто среднее из мирового иконографического богатства, художник уклоняется от линии «Ярого Ока», которая кажется ближе к его кричаще жестким «сценам», а приближается к своим лучащимся безмятежностью сельским пейзажам в наивной технике «цветного карандаша»... Поразмыслив о том, несмотря на все свои сомнения, я не сомневаюсь, что Образ сей, не давая достаточно пищи моему взгляду, уму дает ее предостаточно.

Николай БЛАГОДАТОВ

АЛЕКСЕЙ ШТЕРН: ШИРОКО ОТКРЫТЫЕ ГЛАЗА

Кант писал, что важнейшее в процессе Просвещения - «отвага пользоваться собственным умом». Мы, однако, часто забываем: и прямая мысль, и открытый взгляд на жизнь сами по себе, действительно, требуют мужества. А между тем в мире, где так трудно отличать вечное от преходящего, где многое - просто непонятно, знание - оно одно помогает остаться человеком.
Алексей Штерн не из тех художников, которые взыскуют истин, непременно связанных с «запретной темой», с обличением или социальными инвективами. Его произведения обращаются к способности человека не бежать правды, это ведь тоже важнейшая функция искусства. Отвага взгляда учит знанию и мужеству. Нет страха, если смотреть и видеть. Искусство Штерна укоренено в театре, в искусстве, где мнимое может обернуться реальностью, а лицо - личиной, где нарумяненный лицедей умирает и тотчас выходит на поклон, но где о жизни, смерти и любви говорят так, что зрители уходят потрясенными.
«... They do but jest, poison in jest; no offence in the world (... все это в шутку, отравленье в шутку)», - говорит Гамлет об игре актеров. Но что может быть серьезней этой игры!
Штерн всегда сохраняет именно театральную, ироническую отстраненность, быть может, потому, что иначе трудно сохранить и мужество. Выбирая модели для портретов, он не ищет маргиналов - смешных, мрачных или несчастных, не ищет мрак или злобу в людях. Довольно и того, что он не боится видеть в человеке все. В том числе и пропасти судьбы, и душевные бездны («Портрет Устюгова»), и невыносимую вульгарность («Соблазнительница»), и усталый интеллект, и тончайший индивидуализм. И, конечно, - характеры и ситуации вполне трагические.
Его театральная, не боюсь повторить это, природа толкает его на постоянные поиски новых декоративных ходов, техник, материалов. Его решительный новый прием - живописные портреты на деревянных досках - своего рода фантомы барельефов, обладающие удивительной материальной убедительностью, - по сути дела, это словно изображения деревянной скульптуры на деревянной плоскости - сложная система многократных отражений.
Не стану утверждать, что за жесткостью линий и сдержанным полыханием цвета, отличающих живопись Штерна, - непременный выход в добро и оптимизм. Его опора - красота самой природы искусства (его ритмика, пластика, колорит, индивидуальность видения) и радость прикосновения к истине, не столько облагороженной красотой, сколько познанной ею. Искусство делает зрение отважным и помогает нам смотреть на мир широко открытыми глазами.

Михаил ГЕРМАН

профессор, доктор искусствоведения,
Академик Академии Гуманитарных наук,
член Международной Ассоциации Художественных критиков (AICA),
главный научный сотрудник Государственного Русского музея

КОГО СЕРДЦЕ МОЕ НЕ ЗАБУДЕТ...

И все, кого сердце мое не забудет,
И все, кого ты взаправду любила,
Живыми останутся для тебя
Анна Ахматова

До сего времени самой большой экспозицией произведений Штерна была открытая в марте 2002 года в музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме к шестидесятилетию художника. Вынесенные в заголовок стихи как нельзя лучше соответствовали атмосфере места проведения выставки, мироощущению автора, характеру его работ, утверждающих память о людях, событиях, пережитом. Конечно, у каждого своя судьба и мера прикосновения к памяти. Важно выявить то личное, что определяет степень такого прикосновения. В разноликой художественной жизни Петербурга весьма заметно творчество Алексея Георгиевича Штерна, проникнутое добрым чувством, несмотря на тяжелые жизненные невзгоды, доставшиеся родным художника и ему самому. Отнюдь не только из-за фамилии можно говорить о своего рода излучении добра, человечности - и в утверждении, и в отрицании. Быть может, этому способствовало то, что судьба уготовила Штерну возможность близкого общения с родом Николая Павловича Анциферова, с профессором Борисом Васильевичем Косаревым, «самым замечательным педагогом, необыкновенным ч талантливым». Алексей Штерн не мог жить в «столицах» как сын репрессированного; его «чертой оседлости» стал Харьков и местный Художественный институт, где он учился у Б.В. Косарева. И позднее, по словам Штерна, он «не встречал такого яркого и самобытного наставника в изобразительном искусстве». Довелось Алексею Георгиевичу также испытать воздействие традиций Николая Павловича Акимова во время работы в театре Комедии, приобщиться к огромному слою пиитерской культуры, творчески общаться с Олегом Николаевичем Ефремовым в Москве после школы-студии МХАТа. Талант редко однозначен: режиссер-постановщик, актер, театральный художник, живописец, график, скульптор, педагог. Каждая из традиций по-своему «отозвалась» в деятельности Штерна. Так, работая в театре Комедии, он не мог не испытать акимовской магии. Правда, неотразимый, порою доведенный до шаржа гротеск Акимова у Штерна «смягчается», ироничность не разрушает, она созидательна. Острота портретов, скульптурных жанровых композиций нередко оттеняется лиричностью пейзажей, особенно летних, акварельных – для настройки» кисти. Театральные принципы О.Н. Ефремова воплотились не только в актерско-постановочной деятельности Штерна, но спроецировались на его произведения.
О.Н. Ефремов очень строго требовал глубинного и внутреннего проникновения в пьесу, роль, и это по сей день для меня архиважно! Я рисую по системе Станиславского и не стесняюсь этого». Да, в работах Штерна ощутимы влияния, но не заимствования, тем более «цитаты». Но прежде видна особая зоркость отношения к модели, ситуации. В ней появляется персонаж, внутреннее действие; возникает психологический контекст произведения. Создаваемый обликом героя и антуражем, экспрессивным силуэтом, цветом в борении — и согласии, напряженном письме. Портреты Штерна ясно срежиссированы. Поза, жест соотнесены с живописной средой, образуя концентрированное образное пространство. Одна из выставок произведений Штерна в галерее «Дельта» называлась «Диалог». Он у художника с людьми, обстоятельствами, очеловеченной тонким чувством природой, но, очевидно, прежде всего - с самим собою. Портреты Штерна разные: деятельных мужчин разных профессий, задумчиво-красивых озаренных женщин, грустных интеллектуалов, являющих собою личности (не в табели о рангах, а по существу; подлинные, а не самоназначенные в «интеллектуальную элиту»). Встречаются иногда такие пираты торжищ, изгнавшие с рынка крестьян, субьекты наглые, циничные, равнодушные. Они реальны, даже, быть может, герои определенных сфер, но вызывающие соответствующее отношение. Особое же уважение вызывают портреты стариков с их мудростью, болью, нередко безысходностью. Здесь также продолжение добрых традиций русского портретирования с его кредо «чужого горя не бывает». Среди портретируемых много известных лиц: писатель Виктор Конецкий, кумир питерской (и не только) публики, написанный с той естественностью и свободой, которая так сродни, увы, ушедшему писателю; незабвенная Е.В. Юнгер, портрет которой автор мистически закончил 4 августа 1999 года, когда актрисы не стало. Есть импульсивно напряженный образ актера и режиссера Ю. Томашевского; взятый в медально-заостренном профиле режиссер А. Шапиро; истовость художника Г. Устюгова; есть трогательная, одухотворенная «Людмила», искусствовед, самоотверженно пестующая детей в Эрмитаже, и, кажется, навсегда погруженная в размышления «Итальянка в Питере». «...Я стараюсь вглядеться, вжиться в человека, как в персонаж... Для меня важно, чттобы человек был похож, чтобы в портрете были слышны его голос, его интонации». Они ощутимы в пристальности взгляда, характерности позы, драматичности живописи; в символике пластического хода» и внутреннего сюжета «Портрета Левона Лазарева», скульптора, рождающего, как в мифе о Пигмалионе, и в реальности свои произведения. Портреты Штерна чрезвычайно интонационны выразительностью переданного состояния. Причем имеются в виду более развернутые композиции портрета-картины и укрупненные наподобие кинокадра композиции фрагментарные, фокусирующие внимание па лице модели, как в поразительно точном «Портрете Е.И. Ухналева», человека и художника, кажется, победившего судьбу. В которой были и ссылка, и лагерные зарисовки украдкой, и должность главного архитектора Эрмитажа, и геральд-мейстера, и создателя пронзительно реальных и одновременно фантастических городских видов. В облике Евгения Ильича - мудрость творца, печать пережитого. Подобной значительностью отмечены портреты профессоров Кондратьева, Д.А. Толстого и М.Ф. Китаева. Немало портретов, сделанных словно (вернее, безусловно) с доброй улыбкой, как, например, изображение ворчливо строгого Ф. Волосенкова, неизменно экспрессивного Е. Барского, будто вечно вопрошающего И. Власова. И даже комедийно шаржированной «парочки», в которой В. Лукка свирепо остригает бороду покорному Н. Благодатову. Ситуация (учитывая сверхпокладистость Валерия) парадоксальна, но забавна. Такие черты своего рода бурлеска на холсте встречаются и в других работах художника. Есть они в изображениях на срезах пней — материале, вполне вмещающем портретный гротеск Штерна. Не внешне, а по существу своего движения к истоку личности, характеру, Штерн отчасти похож на одного из своих героев - Абрама Раскина, искусствоведа, историка, поэта. Его портрет (в ряду других экспонированный на выставке «Портрет в России. XX век» в Русском музее) представляет модель на «иконном» фоне со стилосом в руках, в виде летописца. Явлений, судеб искусства и его творцов, сокровенность многих образов Штерна ощутима в серии Евангельских персонажей. Христос и его ученики - земные, подчас портретные, можно даже узнать прообразы. Художник будто переносится с ними в библейскую эпоху, когда его «герои еще не знают, что они святые, апостолы. Они простые люди», черты которых менно фантастических городских видов. В облике Евгения Ильича - мудрость творца, печать пережитого. Подобной значительностью отмечены портреты профессоров Кондратьева, Д.А. Толстого и М.Ф. Китаева. Немало портретов, сделанных словно (вернее, безусловно) с доброй улыбкой, как, например, изображение ворчливо строгого Ф. Волосенкова, неизменно экспрессивного Е. Барского, будто вечно вопрошающего И. Власова. И даже комедийно шаржированной «парочки», в которой В. Лукка свирепо остригает бороду покорному Н. Благодатову. Ситуация (учитывая сверхпокладистость Валерия) парадоксальна, но забавна. Такие черты своего рода бурлеска на холсте встречаются и в других работах художника. Есть они в изображениях на срезах пней — материале, вполне вмещающем портретный гротеск Штерна. Не внешне, а по существу своего движения к истоку личности, характеру, Штерн отчасти похож на одного из своих героев - Абрама Раскина, искусствоведа, историка, поэта. Его портрет (в ряду других экспонированный на выставке «Портрет в России. XX век» в Русском музее) представляет модель на «иконном» фоне со стилосом в руках, в виде летописца. Явлений, судеб искусства и его творцов, сокровенность многих образов Штерна ощутима в серии Евангельских персонажей. Христос и его ученики - земные, подчас портретные, можно даже узнать прообразы. Художник будто переносится с ними в библейскую эпоху, когда его «герои еще не знают, что они святые, апостолы. Они простые люди», черты которых уловил автор, читая «Книгу жизни», вглядываясь в современников. В стилистике произведений сочетается реальное с возвышенным, земное и горнее. Вряд ли можно назвать серию Евангельских персонажей Штерна «религиозной темой». И его вполне земных героях есть, однако, истовость святых. В работах ощутимо влияние фаюмского портрета. Хотя художник утверждает, что «никогда не рисует в пейзаже людей» (в большинстве случаев так и бывает), все же они встречаются в картине и в городской среде. Вот и «Петербурженка» словно осеняет собой город, Фонтанку, мост с башенками. А острый ракурс, энергично взятое пространство не лишает образ элегичности. В городских пейзажах место не просто узнаваемо, но дано в определенной ситуации, некоем сценическом действии; в природе нерукотворной такое действие становится словно осязаемым. «Мне кажется, что воздух, ветер, деревья, облака одинаково материальны... Такова фактура погоды...». Зрителю доверено постигать это состояние. Лишь отчасти верно было бы сказать, что пейзажи Штерна настроены на лирико-отстраненную интонацию. Конечно, «Зима во Флориде» фантастически безмятежна, но уже в «Фонтанке», увиденной в ошеломляющем киноракурсе» сверху, в стиснутых напряженной тишиной пейзажах «Кузнечный переулок» и «Улица Достоевского», в «Скамейке» с романтическим вовлечением в сюжет брандмауэра, темных деревьев - декораций и одушевленным уголком; когда скамья в зыбком свете фонарей - не просто предмет, но нечто потаенное - во всем этом ощутимы загадка и тревога. Нынешняя выставка Штерна имеет свое духовное начало, так или иначе воплощенное в каждом произведении, особенно в исполненном цветными карандашами листе с изображением бабушки, матери, отца, познавшего и репрессии, и последующие гонения, но не утратившего талант человека, геолога, поэта... Они возникают как наплыв памяти:

Если бы брызги стекла,
Что когда-то, звеня, разметались,
Снова срослись — вот бы что
В них уцелело теперь
(Анна Ахматова).

Алексей Георгиевич творит в координатах плодотворных традиций разных видов искусства, обретя свой путь, свой взгляд - интеллигента, созидателя, неравнодушного человека. В этом движении он осуществляет завет отца - Г.А. Штерна:

Труден этот путь,
К искусства снеговым вершинам!
Вернись, коль хочешь отдохнуть,
И не дойдя до половины!
Но если в высь тебя влечет,
Не отдыхай, иди вперед.

Анатолий ДМИТРЕНКО

← Алексей Штерн